La Roue de Fortune
Крутится, вертится мельница...


Действующие лица эпизода:
Змееныш
Валет
"Одноглазый испанец" - личность темная и пока ни имени, ни прозвища не назвавшая.


Здесь редко ездят, деревни стоят пустоглазые, крыши сгорели и провалились, печные трубы торчат, я даже видел, как и- одной трубы проросло вишневое дерево, над редкой хибарой дым, но вряд ли поселяне, беженцы или бандиты. Валет давно свернул с торгового и военного тракта, людно там.
Ну и пара часов по дорожной целине, Вроде и дорога, а снег лежит, как на поле, нетронутый, только следы звериные поперек иногда цепочкой. да ворона сердито квакая таскает по обочине соломенную куколку. растрепала наполовину, а не бросит никак.
Куколки часто попадаются этой зимой. Кто их плетет, зачем, вроде не праздник урожая (когда тут последний раз был урожай, даже летом поля в бурьяне, одичали. А ведь кто то плетет, вешает на деревья, или просто на палку в снег, по развилкам. Ручки- юбка-голова, перевязаны красной лентой. На счастье что ли. Или на помин души.
Едва ли не под копыта вытащила, дурная птица. Только и заметила, что на нее лошадь наступит сейчас, да порхнула испуганно, выплюнула "каррр" свое сварливо, да заругалась по птичьи. Валет какого-то ляду свесился с седла и поднял чучелко, зачерпнув еще и снегу вместе с соломой. Пальцы тут же иззябли. И лошадь покосилась как на дурака.
У перчатки раструб на запястье застегивался плохо, пряжка медная, снегу набилось, ничего, скоро уже, на тепло, к жилью. Давно не ездил по этой дороге днем, но сейчас при свете даже лучше - все миль на пять видно, каждую черную точку. Ладно сделана игрушка, и вот странность - на "шее", там где веревочка алая перетянула - крест. Нательный крест. Медный, позеленелый. Валет рассмеялся. Скверная примета: чужой крест найти. А, наплевать, пусть бабы суеверят.
Ты не зевай, ты туда, к тропе в рощу, всего ничего осталось, и только перо на шляпе чиркнуло снизу вверх по оснеженной плети высокого краснотала. Здесь кусты совсем сомкнулись над головой всадника арками.
Крест, крест... Не бросать же теперь: чучелко крещеное. Я вон тоже крещеный...
Валет сунул куклу в седельную сумку.
Ворона поскакала, поскакала да и отстала. Тихо до жути. только снег иногда шуршит, соскальзывает с ветвей. Свежий еще. Шлепнулся ком. Видать, за шиворот метил, да Валет умный, плащ поддернул высоко, мех лисий щеки греет. Так и скатился снег по спине. Жеребчик только хвостом махнул, да прибавил прыти. Хрусткий шорох. Лошадиная грудь раздвинула кусты, выпуская всадника на заросшее подворье. Его уже ждали. Дымок слабый, почти незаметный, но над трубой курится. И фыркает в сарае чужой жеребец.
Не передрались бы лошади... Перегородка тонкая. А, ничего, им с дороги только греться и свою мерку овса хрупать. Фу-ты-ну-ты андалуз, горбоносый, рыжий, лет пять, это у кого ж такие лошадки нынче. Аж завидно, ничего, мой тоже борозды не портит, полукровочка ходкий, может и морда неказистая, зато уносливый, и без хлыста и шпор понимает, как от пули вбок сигать. Новенький что ли на таком гарцует. А что ж Мишель? В прошлый раз Мишель приезжал на своем гнедке. А, ладно, мне с ним не целоваться, деток не крестить, бумаги отдам, зелья возьму и адью, я тебя не знаю, ты меня не знаешь.
Щеки горели. Снег на волосах таял. Зря в хвост не убрал. Ничего так теплее. ... Дверь низкая, притолока в зарубках, петли скрипят. Валет пригнулся, проходя, стащил перчатку с левой руки, поднял к плечу кулак, показывая перстень, произнес заученное:
- Корона Ирода и сова.
Небольшой пистоль глухо клацнул о дубовую столешницу и тонкая ладонь легла на доски рядом, показывая Валету такой же.
- Праща Давида и змея.
Голос такой же как и ладонь, тонкий, ломкий, надави - изогнется, обовьет и задушит. Глаза зеленые, брови белесым горностаем изогнулись. Дублет полурасстегнут - натоплено в домишке. Горячее вино одним боком у очага греется.
- Заходи, червонный, не морозь дом.
Валет виду не показал, но подумал: Они бы еще младенца прислали. Он кивнул, развесил плащ, присел к огню. Погрел руки, потом порылся в сумке на поясе, достал глиняную посудинку с белым плавким как сало, пахучим жиром, основательно, по пальцу растер ладони, так ухаживают за рабочим инструментом, а не за телом. Бросил, разглядывая исподтишка
- Ну что, я в срок, ждать не пришлось?
Валет потерпел, дуя на пальцы, пока мазь не впиталась, стер излишки о кожаные штаны. Столь же деловито, не тратя время на приветствия, достал из сумки перевязанные скатанные бумаги - Тут реляции за три месяца, полная перепись полка, с пометами "самого" кто каков и чем славен, лист о казне, военные договоры. Всего девять грамот.
Валет не удержался, выхвалился таки, перед "новеньким"
- С пометами капитана пришлось повозиться, у него ларец в спальне, работа миланская, замок с секретом. Три дня его "уговаривал".
- В срок, - коротко кивнул юноша - У меня лишний день выдался. Да и поеду после тебя, наверное. Не стоит собак дразнить.
Тонкая кисть оплела копии бумаг. Светлые кудри качнулись, падая на лицо. Хорошее лицо, породистое. Если бы херувимов выводили как призовых рысаков, то у этого были бы все грамоты. Только слишком хрупкое лицо для тех, что пишут на фресках. Чуть изогнутые губы шевелятся, проговаривая про себя слова на неродном языке. И взгляд немигающий, неправильный взгляд для таких глаз. Таким глазам хочется верить. Верить в их доброту и невинность. Ан, не сейчас. Играть не на кого.
- Самого тоже уговаривал? – юнец насмешливо хмыкнул - Хорошая работа. Порошки, что ты просил, сейчас принесу. Промочи пока горло. Согрейся.
Котелок плеснул содержимым в оловянный стакан.
Валет пил мелкими глотками, растягивал удовольствие. Ждал, легонько барабаня пальцами по рукояти пистоля за поясом. В тепле мысли словно "оттаяли", потекли плавно. Не мог избавиться от старой привычки - сравнивать. Однако, ценят меня, красоту какую прислали. Не то что Мишель с его вечно больными зубами и жалобами на жену. При нашем ремесле только дурак женится. Ну вот и скачет пятый год как блоха на побегушках, за гроши. Валет взглянул на свое широкое запястье, вспомнил руки "новичка", недовольно повел бровью. Да, мне по сравнению с ним только коров пасти. Ничего, кого тушью по стеклу рисуют, кого абы как мазками на холст шлепают. Зато я устойчивый. Меня запросто не свалишь. И волосы у меня погуще будут. Да-да.
Валет сам же усмехнулся смеси шутейной ревности и интереса - так всегда было, когда смотрел на молодых мужчин по первости. Но чутье не подводило - тонкость черт и невинность лика прекрасное прикрытие. Ценю. Смутная опасность, как горчинка в вине, мелькнула и исчезла.
Гибкое тело скользнуло мимо Валета к столу, юноша шлепнул на тесаную дубовину ларец. Пальцы нажали три раза на одну завитушку, потом на две, потом снова на одну и отвернули простую с виду защелку. Мешочки, переложенные полынной соломой, и запах отбивает и при ударе убережет. несколько тонких длинных склянок с маслянистой жидкостью. Увесистый мешочек с порошком. Пара завернутых в лоскут поменьше.
- Все как хотел, червонный. - голос высокий, не доломался еще толком, но приятный, коли б не интонации. Сухие, скрежещущие, точно осколки стекла трутся друг о друга. Свежая ссадина на тонком запястье. И глаза, зеленые, но будто ржой подернулись. Мертвые глаза, застывшие.
- Жрать будешь? У меня еще осталось со вчера. Сыра полкруга и оленина. Холодные, но можем разогреть. Или спешишь?
Валет просиял:
- Когда я отказывался... Спрашиваешь: я три часа в седле. С утра только болтанки похлебал и все. У "самого" в полку старший кашевар философ. Думает, если ужин врагу не отдали, так и завтрака не надо. А мне страдай. Скоро товарный вид потеряю.
Болтая, по обыкновению, Валет уверенно просмотрел зелья, одну из склянок поднял на свет, покачал, взболтнув осадок. Довольно цокнул языком. Средств не жалеют... Второй раз в жизни вижу. Да еще такая прорва. Ну-ну... Чистый "basium"... (контактный яд по латыни "поцелуй" старый византийский рецепт из крайне дорогих компонентов) . Он аккуратно вернул опасную скляницу в ларец, обернулся к связному, тот невозмутимо резал на ломти копченое мясо, по жадности, не дождавшись, поддел один из ломтей на кинжал, протянул к огню - Зелья хватит, чтобы полгорода убаюкать. Не то что один вшивый полк. Всем батальоном к ангелам в одну ночь. Это что мне намек?
Валет отметил, что голос "ангела" резко спорил со внешностью. Сколько ему лет? Пятнадцать? Шестнадцать? С виду молокосос, а говорит и смотрит как старик... или... не старик, то что бывает за стариком... Потом. Тьфу ты, лезет же в голову. Но лениво-радушного тона Валет не сбавил:
- Как хоть тебя называть? А то негоже - ты меня знаешь, я тебя нет.
- Ну значит займемся товарным видом. - белобрысый кивнул, быстро переворачивая мясо и стряхивая ломоть в миску. Так же деловито обжарил следующий, и еще, пока вся оленина не задымилась, исходя сухим паром, на столе. Сел напротив Валета, глотнул вина, уже чуть остывшего.
- Полгорода убаюкивать не надо. Но княжонка нужно убрать красиво. Как - тут тебе на откуп. И еще. Потом тебе покажут человека, у которого должны найти остатки.
Белые зубы оторвали кусок, механично пережевывая, будто не ощущая вкуса. И будто вспомнив что-то, дрогнули глаза. На миг полыхнули и остыли, затянуло болотной ряской.
- Можешь звать Змеёнышем. Хотя большинство называет ангелом, - кривая усмешка сломала чувственный изгиб покрасневших от вина губ. - Как удобнее, не обижусь.
Валет виду не подал, но остро подивился , ишь ты, с языка снял...ведь первое что подумал, глядя на тебя.
- Ну ангелов давай попам оставим, это их епархия, Змеёныш, так змеёныш, погоняло не хуже прочих. Я вон тоже когда прозвали "Валетом" убить был готов. А потом подумал: хрен вам, не простой - козырный. Пока не битый.
Валет со смаком жевал, попутно думая, что обедать рядом с ларцом в котором смерти больше чем в чумном бубоне -это страсть как уморительно. Делая вид, что больше всего занят жратвой, Валет проговорил, с набитым ртом,
- Ну про мальчишку то я и без них знаю. Подставу делать будем? Ну ладно, кинем остатки. Все равно никто не подкопается, я "материал" - он кивнул на ларец, - держу вместе со всяким туалетным дрязгом, у меня там этих банок, пруд пруди. Сиворылые понятное дело ржут - мол щеголь, баба, но "кантареллы" от опиата для губ не отличат.
Теперь он изучал собеседника более подробно, думал, что есть в Змеёныше что то сродни содержимому ларца. Отметил ссадину. Кровь ты свою что ли добавлял в яды, чтобы совсем уж выпил и каюк... Мальчик отрава - капля крови на стакан - и пошла душа в рай. А губы красивые. Лизнуть бы. Ага, небось потом почернею, распухну еще пуще и языком подавлюсь. Валет терпеливо ждал, внутренне собравшись и напрягшись, удобного момента, чтобы начать задуманное еще ночью в спальне капитана. Свою игру. На которую он решился.
- Будем делать, - полыхнувшее улеглось, погасло, съежилось. - И что, много ржут? - тонкая нитка любопытства колыхнулась, будто нечаянно задетая пальцем струна. Видно стало, что Змеёныш сказав и сделав все, что от него требовалось, будто застопорился, не зная что дальше. Вроде и все уже, но сидеть одному до сумеречного часа, чтоб потом гнать коня по снежной пелене, биться почтовым голубком в ворота замка и снова врастать в шкуру ангелочка, трепетать ресницами, опускать взор и рдеть тонкой кожей от грубых слов, будто и сам не способен выплюнуть такое, отчего висельник лишний раз мертвыми пятками дернет, чертовски не хотелось.
- И почему Капитан тебя не гонит? Чем ты его зацепил?
Остатки вина плеснули в стаканы, щедро, чуть ли не с горкой - доцеживал последние капли.
Две оловянные кружки звучно встретились. Лед треснул на волосок. Так держать.
Валет расстегнул пряжку пояса, откинулся на стену, качнув скамью, потряс головой, рассыпая тяжелую гриву по плечам. Облизнул след почти черного смолистого вина с крупных губ. Ворот рубахи под горло, узкая с мизинец полоска кружева. -

- Конечно ржут, Змеёныш. Надо мной всегда ржут. Я для этого удобен. Увалень, трепло, лакомка. Ну как тут не поржать. А я вторю. Только потом смеюсь один. Тихо так. И с зеркалом чокаюсь винишком. Знаешь, вот когда сделал дело и посмеялся напоследок... Это... - он задумчиво взболтал вино в кружке - Слаще чем кончить в первый раз. Ну ты понимаешь.
Ага, верно подметил, болотный ангелочек, в полку вон тоже диву даются, что ж меня капитан еще не вздернул, такие слухи городят, уши вянут. Валет вспомнил, какие глаза были у десятника рейтаров Ганса, когда он утром выходил из капитанской спальни, растрепанный, в расстегнутом колете, лениво зевая, как будто век тут жил. Ганс рот открыл и так и остался. – Пасть закрой, муха влетит - нежно посоветовал Валет и, напевая, спустился по лестнице. Через час лагерь жужжал, как осиное гнездо, куда плеснули кипятка. Валет испытующе обернулся к Змеенышу, прикусил ноготь большого пальца, глянул из под кольца пряди. Что ж, посмотрим, насколько ты сообразителен.
- Чем вояку зацепил?... протянул Валет - А сам то ты как думаешь? А? Гадать до трех раз. Спорнем на гульден, что не догадаешься?
- Я не смеялся, - стекло треснуло пополам и обожгло морозным холодом дохнувшим ветренной ночью. Пальцы застыли на мятом олове. Миг тишины, и все же чувство некой сопричастности заставляет скатится плеснувший в глазах яд обратно внутрь, в себя. - Я не смеялся, - повторил юноша тише и сделал глоток.
Поставил стакан на стол, обхватил одну ладонь другой, потер, будто грея, разгоняя кровь по жилам. И улыбнулся неожиданно. Коротко, но не жестко, как при знакомстве.
- Слухи про тебя ходят разные, червонный, будто тебе без разницы, кого приворожить. Что бабу, что мужика, что коня. Разве только куры под тебя не ложатся, боятся, что раздавишь.
Валет подметил перемену. Да такие как ты смеяться не будут. Не болотный ты ангел. Пепельный. Кто же тебя такого недопеска так выжег изнутри. Просто жгли, или закаляли? Горнило - золоту, плавильня - серебру, но лишь беда испытывает сердце. Продолжая играть привычную роль "своего парня" Валет легонько приобнял Змеёныша за узкое плечо - но так, чтобы в любой момент убрать руку, если юнец отдернется. Портить отношения перед задуманным не хотелось. Важно было чтобы связной передал не только "что" сказано, но и "как".
- Я знаю. По тебе видно что ты не из тех кто зубы скалит зря.
ох, как кстати ты завел разговор про ворожбу... Вот в эту прорубь и закину первый крючок. Валет шумно вздохнул, свободной рукой задумчиво поглаживая округлый живот,
- Куры... Ну в курощупы я еще не записался. Есть у нас в полку (аж нутро передернуло от этого панибратского "нас" почудились глаза Капитана, чуть не подавился этим словом, но улыбки с лица не стер) - у нас в полку один рядовой. Город брали, солдаты баб расхватали, повалили кто где, а ему бабы не даются, плюгавый он очень, отбиваются. Так он пошел в сарай и там то его и застукали. Он барал гуся. Прямо под гузку. Гусь орет, а этот глаза закатил и блажит: Гретхен, Гретхен! Теперь ему проходу не дают. Куда ни придет за спиной "га-га-га". - Валет резко прервал байку и заговорил ясно и сухо: - Змеёныш, вот с капитаном у меня загвоздка вышла. Расскажу. Обещаешь передать в точности?
Плечи дернулись, закостенели на миг, застыли инеем на могильном надгробии. Но замерли. Не скинули руки. Лишь только воздух чуть слышно заклокотал в груди, да так весь и вышел выдохом. Змейка будто не замечаяя лежащей ладони потянулся за вином, отхлебнул, облизнул красные губы. И, неожиданно для себя, хмыкнул на дурацкую байку про гуся.
- Брешешь небось. Как же его, гуся в смысле... - длинные пальцы порхнули в воздухе, грубым жестом показывая, что именно гуся.
И улыбка поблекла, сползла с губ талым снегом с прогалины. Голова склонилась вопросительно.
- Слово в слово передам. - прежний наждак дернул по ушам.
- Свят крест не вру. Лебедь барал Леду, отчего бы ландскнехту не выбарать гуся. Все что имеет отверстие – суть ебабельно. Натура пустоты не терпит. Так писал Монтень. - (Валет врал, Монтеня он начал читать и бросил на второй главе "О том, что философствовать - значит учиться умирать" Валет относился к книгам практически. И умирать умел, но очень не любил.
В ответ на фривольность от этого "мальчика" можно было ожидать стилет в печень - Валет готов был к броску, вальяжная поза была обманом, на самом деле под мякотью каменно свело мышцы, когда плечи расслабились, попустило и Валета. Он стиснул плечо Змеёныша, будто призывая к внимательности. - Слушай, Змеёныш, дело такое. Слово в слово не надо, а вот смысл лови. К Рождеству я не успею. Надо перенести срок. Капитан не так прост, как думали. Он мне не доверяет.
(момент был опасный, Валет входил в область искусного кружевного вранья. Игра началась.)
- Смотрит на меня волком. Пару раз я замечал, что у меня в каморе рылись. Конечно я там особо что не храню, не дурак, но все же. С приказами меня тузы торопили: 20 душ за месяц. Я предупреждал - спешка опасна. Нет, уперлись. В полку не болваны, сразу поймут, откуда моровое поветрие дует. Меня пока за жопу не взяли - улик на меня нет. Но я заметил, что со мной никто за столом близко не садится, вином и табачком не одалживается. Они пуганые.... От тени шарахаются. Друг друга подозревают. Мальчишку стерегут как кривой последний глаз. Капитан меня вчера ночью все выпытывал, кто я, откуда, чем живу. Я плету, а он сам сидит, зенками сверлит, сапогом качает. У меня аж шея заныла, как будто пеньку чует. Передай этим баранам, что жадность к добру не приведет. Пусть срок продлят, войско со дня на день поднимется на марш. В дороге всяко случай выпадет.

Валет обласкивал Змейку взглядом, применив любимую тактику "на голубом глазу".

- Передать передам, - Змейка легко пожал плечами. - А дальше слово заказчика. Они с Тараканом вместе сидели, планы строили. - решив что такая малость не помешает, белобрысый кивнул. - Рассчитывали сколько. Я птичка маленькая, весточки ношу, да господам вина наливаю. Не мне решать. Но передать передам. Если тебя повяжут, что делать будешь, червонный? Пожалеет тебя капитан или на осине болтаться будешь?
Горечь неуловимо запершила в голосе и затихла. Ушла с глотком вина.
Валет поморщился, будто на больные зубы цапнул кус халвы

- По дереву постучи. Капитан у нас уж такой жалостливый, что камни плачут. Конечно, прям так и вижу: стою в кандалах босичком, кудри по плечам, рубашечка белая, жопа голая, очи в потолок, каюсь как писаному, а капитан навзрыд рыдает в тряпочку. И палач полковой и его заплечники тоже в три ручья. И тут, понимаешь. розы полетели с потолка, ангелы в трубы вострубили, кандалы рассыпались, капитан мне водки штоф и пряник закусить, и ведет к ... алтарю... Венчаться. Он ведь холостой.

Тут Валет подавился уже явно, представив эту картину, но придержал язык, шутить на эту тему перед парнишкой не хотелось

- Да, повесят меня. Или на пики взденут. Но сначала душу по косточке вытянут, как жиды рыбу чистят. На дыбе вырвут правду. У Капитана палачи знатные. Он и сам зверь, каких мало. Пленных саморучно пытает. Не доверяет никому, даже своей тени
Валет прикрыл глаза, вспоминая что эту ночь проспал рядом с обнаженным человеком, голова на соседней подушке откинута, горло открыто. Хоть сейчас нож под кадык... ..или поцелуй..
Валета бросило в жар, какого раньше он никогда не испытывал. И почему то не в паху... а под левой лопаткой. Под шестым ребром... Черт, я забыл, что там находится.
- Вот так. Да, и передай тузам, чтобы накинули ставку, мне в дороге деньги нужны.
Змейка поначалу было закусил губу, чтоб не рассмеяться на подобные излияния, уж больно бойко тараторил валет, картинка вставала как живая - вот ангелы осанну поют и Валет весь в белом, да только дернулась прикушенная губа, вздергиваясь. Сомкнулись пальцы на стакане, поглаживая его машинально, бездумно. Так влюбленный ласкает желанное тело, пресытившись, но не в силах оторваться. Так безумец не может не прикасаться к ножу, которым только что перерезал кому-то горло и собирается полоснуть себя по венам. Легко, скользяще, почти невесомо.
- Сдохнешь ты, червонный, под кустом, как собака. И я сдохну.
Губы чуть кровили - не рассчитав, Змейка прокусил нижнюю.
- Передам. Сразу говори сколько. И, если хочешь получить сколько надо, говори раза в два больше, а то ведь зажмут же. Глупо.
Пароль: Сссссдохнешь... - так сухой хворост-горевестник шелестит на погосте под ветром и на прутьях соломенные куколки за гайтаны нательных крестов нацеплены... так висельники шепчут на перекрестках по ночам, когда прыгают с ветки на круп коня и запускают костяные пальцы под ребра всаднику, так по горлу цирюльной бритвой ведут, и выше по щеке, к глазному яблоку. Отзыв: Ссссдохну.... Округлое лицо Валета посерело. Не от страха, а от обостренного чутья на "черные игрушки", с которым он судя по всему родился. Он следил движение этих маленьких рук по ободку стакана, и представлял, как однажды в полночь этот фарфоровый мальчик встанет в изголовье плоский и твердый как узкий гроб-долбленка. И тонкие пальцы вот так же слепо ощупают белое теплое горло. И нельзя будет пошевелиться, от холодной слоновой кости, лишенных рисунка подушечек. Валет встряхнул головой, как лошадь от овода, отгоняя дурную неявь. По наитию Валет потянулся и легко - холеным мизинцем промакнул каплю крови с его губ, так снимают с плаща друга нитку или пушинку. «Я птичка маленькая» прозвучало в голове издевательством.
- Не каркай, «птичка». У "Старухи" слух хороший. Помирать, что под кустом, что на перинах - один хрен. Не торопись, юнкерок, ты молодой. Ну или хотя бы на меня ее не зови. И так в спину дышит. - он мстительно назвал сумму - Четыреста.
Валет знал, что сумма бешеная, но хотел позлить заказчика

- А то я поизносился, камзол справлю, лошадку сменную прикуплю, серьгу вот у ювелира присмотрел - жемчужная капля. Да и надоело болтанку полковую жрать. И, смотри, передай, чтобы дали золотыми, а размен не совали.

Белобрысый дернулся всем телом от этого невинного прикосновения. Стукнул стакан о стол, заваливаясь на бок, но пальцы тут же метнулись с умопомрачительной скоростью, подхватили, не дали упасть. Поставили. Помедлили, подняли, поднесли к губам. Последний глоток, будто смывая вкус чужого прикосновения. Что ж ты так раздергался то, змейка? Это тебе не заказ, не будущий мертвяк, перед которым надо блюсти политес, и не трепливое ничтожество, от которого то только и требуется, чтоб говорил, говорил, в эти умеющие быть такими невинными и внимательными глаза, и если повезет, то и в другие глаза после этого глядеть будет. Нет. Это ж просто еще одна пешка, такая же как ты. Тоже, наверное, трусит. Еще бы не трясло, если каждый час как под прицелом. Вот и несет чушь всякую.
- Мне всегда говорили, что ты круто берешь, - Змееныш ужом выскользнул из-за стола, перетек к сумкам, которые лежали на скамье, да и вытащил еще одну флягу. Не дело много пить, но хотелось смыть ржавый привкус этой картинки - расклеванные птицами глаза Валета, а рядом тонкая кисть, отсеченная чуть выше запястья. Узнаешь, чья?
- Но передам. Только придумай еще чего, а то на серьгу точно зажмут. Или сказать, что ты перед капитаном форсить собрался?
Белобрысый втек обратно на табурет и откупорил фляжку.
- Ты как хочешь, а я еще глотну. А потом и ехать пора.
- Наливай. - кивнул Валет и облизнул кровь Змееныша с мизинца, будто забывшись. Ничего, не отрава. Соленая ржавинка. Обычный привкус. Он прищурился, размышляя. Ай, точеные пальчики, такие и болт в полете словят. Понятное дело просто так "ганимедика тонконогого" в Промысел не возьмут. Мальчик ларчик. Недотрога. Растут, сволочи, на смену, а мы не молодеем.... (на самом деле Валет уважал и ценил чужую сноровку в деле без ревности, в Промысле соперников нет, но все друг другу враги: все шестеренки в сцепочке, у каждой свой ход и проворот, сунь руку в механизм – оторвет по локоть.
Змееныш помянул капитана. И случилось то чего Валет от себя не ожидал. Он отвел глаза, хлебнул вина поспешно, и ... щеки щедро заалели маковым румянцем. Будто красный стыд, удушливый, сладкий, все кости плавит. Так неопытный юноша таит дыхание, увидев в церковной толпе беличьи рукава той, чье имя боится и во сне назвать, и потом в ответ на шуточки товарищей "не она ли твоя милка?" вскрикивает: Нет! А на щеках уже предательский пожар... Валет так удивился и разозлился на себя, что не успел притвориться, быстро сдавленно сказал:
- Капитану до меня дела нет. И мне до него. Работа и все.. - он единым духом вылакал вино - злость винтом впилась меж ключиц, он встал, все... понесло:
- И вообще, что ты заладил: капитан, капитан. Не твое собачье дело. Еще слово об этом - язык отрежу! (господи, я что заболел, или сожрал что то не то? Вот хвороба).
Валет наморщил лоб, задержал дыхание, выдохнул кратко.
- Ладно, бывай, Змееныш. Пора мне. И так буду в городе затемно. Он нахлобучил шляпу, набросил на плечи просохший плащ - с плеча короткой крылатки вильнул цельный лисий хвост. Валет забрал ларец и хлопнул дверью.
Вспыхнуло в глазах истошной зеленью в ответ на тираду. Что-то ты крутишь, братец-пешка. Что-то не договаривашь. Хотя... Змееныш усмехнулся зло вслед вильнувшему лисьему хвосту... Наше дело маленькое, а за румянец на чужих щеках не приплачивают. Беги, червонный, мети хвостом, заметай следы.
Вино будто вода прокатилось по горлу и чуть ожгло напоследок, будто спохватившись. Белобрысый кашлянул в закрывающуюся дверь и тихо сказал в пустоту.
- Бывай, Валет. Только не выйди весь.
За спиной Змеёныша скрипнула полукруглая дверца, до того совершенно не заметная на дощатой обшивке. Из полутьмы каморы выступил рослый человек. Высокие залысины, темные волосы зачесаны назад, под узкой, как прорезь копилки, нижней губой пятно испанской бородки. Левая щека изрыта сросшимися шрамами и губчатыми наростами, так растоптанная копытами грязь застывает в заморозки черепашьими шишками. Простая кожаная повязка на глазу. Человек осторожно подошел к оконцу, припав к стене спиной, осторожно выглянул.
Во дворе Валет рысью провел лошадь, пробежал некоторое время рядом и на ходу махнул в седло. По белой равнине к роще ладным галопом заплясала фигурка всадника - на правом плече так и бился пламенем рыжий мех. Одноглазый нацелил пистоль, плавно повел дуло, следя за скачущей мишенью. Он не собирался стрелять. Ему просто нравилось держать его на прицеле. Палец поглаживал курок, как бабий сикиль. Всадник скрылся в молоке снегопада. Одноглазый обернулся к Змеёнышу. Кивнул.
- Хорошо.... - голос у него был звучный, плавный, поставленный, привыкший к проповедям с амвона - Значит, новости у нас. Я эту жирную вошь знаю двенадцать лет. Он мать родную за гульден удавит. Во время второго пришествия Христа жидам повторно продаст, правда не продешевит, как Иуда, а заломит. Если просыпается с криком и в поту - значит ему снилось, что он говорит правду. Но не было такого ни разу чтобы он не укладывался в срок. Он за свое имя в Промысле трясется. Дело "чести". - он говорил скорее не для юноши, а словно укладывая по полкам все услышанное. - Ладно. Едем. Об этом скажем особо.
Андалузский жеребец машистой рысью унес двух седоков - мужчину в седле и светлого мальчика-пажа на крупе.
По иной дороге.